GZT.RU

Вопрос непростой. Во-первых, к самому проекту «Россиеведение» я отношусь позитивно. Мало того, мы реализуем этот научно-исследовательский проект в наших стенах. Но как только мы конкретно предлагаем направления подготовки такого предмета, сталкиваемся с тем, что его в перечне подготовки, который формируется по отраслям, нет. То есть существуют исторические науки, филологические и т. д. А «Россиеведение» – это синтез различных областей: история России – в исторических науках, литература России – в филологических науках, русский язык – в лингвистике и т. д. «Россиеведение» распадается на целый ряд предметов, научных областей. При этом мы предлагаем магистратуру по «Россиеведению» нашим венгерским коллегам. Она открывается и будет вестись на русском языке в Будапеште и Москве. Такая программа начнется с сентября 2010 года. По итогам обучения российские и венгерские магистранты получат по два диплома – РГГУ и Будапештского университета имени Кошута. Это будут магистры истории, политологии или филологии, потому что магистратуры по «Россиеведению» как такой в перечне нет. Это заколдованный круг: проект программы есть, и она будет реализована на стадии магистратуры, но отдельного направления подготовки по этой теме пока не существует.

Спасибо за предложение. Ждать мы не будем, я лично с этой разработкой не знаком, но передам эту информацию в наше отделение интеллектуальных систем, где подобные программы разрабатываются. Я думаю, мы проведем экспертизу и даже пригласим коллегу, задавшего вопрос, если он этим занимается. Будет полезно.

Такое отделение есть в рамках Института лингвистики. Оно готовит программистов, которые разрабатывают программы на стыке естественного и гуманитарного знания. Частично эти программы используются в таких далеких, казалось бы, областях, как медицина. В основном это работа с базами данных и интеллектуальными ресурсами, а также подготовка высококвалифицированных специалистов. Они получают хорошую математическую, лингвистическую и общую гуманитарную подготовку. На этой базе они создают свои дипломные проекты. Это небольшое отделение – набор до 15 человек.

Это произойдет, когда будет создана разветвленная инфраструктура в области дистанционного образования. В последние годы мы только начали серьезно этим заниматься – информационный век очень быстро развивается. Видеоконференции, которые раньше были редкостью, теперь доступны любой семье. Человек может взять свой портативный компьютер, поставить программу и за небольшие деньги разговаривать день и ночь с кем-то. Поэтому сейчас наблюдается скачок в этом плане. Мы создали несколько аудио- и телестудий и ведем работу по дистанционному образованию. Эти программы по 12 часов идут для наших заочников, особенно в выходные дни. Я думаю, что объемы дистанционного образования будут только нарастать. И вузы должны ускоренно этим заниматься. Вообще, как только компьютер соединится с мобильником, вся жизнь будет дистанционной. Уже сейчас во всем мире создаются своеобразные виртуальные центры.

Конечно, использование своего времени более эффективно – это бесспорное достижение. При этом дистанционные формы должны сочетаться с серьезной материальной базой, учебными пособиями, возможностью доступа в библиотеки. То есть студент должен пользоваться не только информацией, которая поступает из вуза, но и электронными ресурсами, аудио- и визуальными материалами, которые можно взять, скачать и посмотреть. И главное – должны быть очень серьезные диалоги с куратором и тьютором. Дело в том, что дистанционное образование не предусматривает замены образования самообразованием. Самообразование всегда было, есть и будет – это вечный процесс для человека, имеет он диплом или нет. Поэтому вопрос тут не только в форме, но и в качестве, характере самой работы.

Я бы не сказал «в упадок», но кризис есть. Он вызван многими факторами – новыми, которые появляются в современном мире, в информационном обществе, и, конечно, тяжелым материальным положением населения в 1990-е годы. После 2000 года начался подъем, и уже заговорили чуть ли не о начале золотого века. Но теперь случился кризис. Надеюсь, что мы выйдем из него, и процесс пойдет опять по нарастающей. Конечно, кризис в образовании связан, бесспорно, не только с экономическими обстоятельствами, но и вообще с состоянием дел в нашей стране. Образование же не может отделиться от общего положения. Но я бы сказал, что наша система образования – все-таки один из позитивных факторов нашего социума. Есть, конечно, сложности и падения. Но тем не менее идет утечка мозгов – значит, они востребованы, а качественными их создала наша система образования. Поэтому кризис кризисом, а качество – качеством . Нам надо наращивать это качество: с одной стороны, минимизировать кризисные условия, с другой – не впадать в отчаяние, а засучить рукава и работать.

Некоторые кризисные явления вызваны самим развитием гуманитарного образования. Продолжается дифференциация на знания, которая приводит к появлению проблем языка, непониманию между специалистами разных областей. И сейчас необходимо искать направления синтеза, взаимодействия и взаимопонимания. Есть внешний фактор, связанный с финансированием, поддержкой науки. Наше общество пока не имеет возможности поддерживать развитие гуманитарного знания и науки так, как требовалось бы и хотелось бы гуманитариям. Как говорил мой учитель, «у денег два свойства: их нет или совсем нет». Есть еще некоторые причины. Например, в понимании и представлении людей, принимающих решения, еще сохранился технократизм как наследие прошлого, ХХ века. У нас в стране определено несколько приоритетных направлений развития науки, и ни одного гуманитарного там не названо. Но парадокс заключается в том, что все эти направления имеют гуманитарную составляющую. Например, энергетика развивается в конкретной стране, конкретном социуме, и политика и международные отношения влияют на энергетику и наоборот. Так что это тоже причина, которая, мне кажется, может быть учтена. Со всех трибун звучат возгласы, что наступил гуманитарный век, пора переходить к деятельности. Век гуманитарный не потому, что гуманитарные знания выше, чем естественно-научные (этого никогда не было и не будет), а потому, что главное сейчас – качество жизни, качество социума, в котором происходят все процессы. Значит, гуманитарная составляющая и гуманитарное сопровождение любого проекта важны и от них также зависит результат.

Такие сведения очень печальны. Мне трудно поверить в это. Брянск – ведь это практически наша юго-западная граница. Пересмотр учебных программ не только планируется, но постоянно осуществляется. Я думаю, что описанные проблемы, если они действительно существуют, надо устранять. У нас уже в школах всей страны есть Интернет, и студентам учиться по старым учебникам, по-моему, уже как-то даже не смешно.

Я очень рад этому вопросу. Я сам читаю курс по теории исторического знания, и микроистория – один из примеров этого курса. Микроисторические исследования проводились в наших стенах и нашими выпускниками. Этот метод применяется для того, чтобы, анализируя абсолютно детально судьбу одного человека или какое-то одно явление, проследить глобальные процессы прошлого. Вообще, микроистория предусматривает не только изучение того, что было, но и изучение моделей, которые могли бы углубить наше представление о прошлом.
Сейчас такой метод постепенно распространяется. Например, выпускник нашего вуза Сергей Журавлев, ныне доктор исторических наук С. В. Журавлев, несколько лет назад выпустил книжку «Маленькие люди и большая история». Речь в ней идет об истории иностранной колонии Московского электролампового завода в 1920–1930-е годы. Это иностранцы, которые приехали строить светлое будущее или зарабатывать в нашей стране в условиях Великой депрессии. Изучалось, где они жили, в каких комнатах, какая там была мебель, какие семьи, кто на ком женился, как сходились, разводились – общем, вся бытовая культура. На основе этого примера анализировалась не столько история этого завода, а история индустриализации, террора, промышленного шпионажа, Коминтерна, технического прогресса в эти годы и многое другое. Таких исследователей становится все больше.

Наши возможности не безграничны. Во-первых, работа иностранных сотрудников в России контролируется Федеральной миграционной службой, поэтому нельзя просто взять и пригласить преподавателя. И это нормально. Во всех цивилизованных странах действуют те же самые принципы. У нас в штате – десятки зарубежных профессоров. Их можно разделить на несколько категорий. Одни работают в штате как приглашенные профессора, другие – в совместных программах наших центров. Допустим, шведский центр обеспечивает регулярно несколько человек, приезжающих из Швеции. Программа китайского центра, Института Конфуция, включает обязательное преподавание китайского языка и китайской культуры специалистами, которые приезжают из пекинского университета-партнера. У нас есть Высшая школа европейских культур во главе с Клаусом Вашиком, профессором нашего университета и профессором Института русской культуры в Бохуме. Мы, конечно, стараемся приглашать и носителей языка. Активно мы привлекаем по трудовым соглашениям аспирантов, докторантов, приезжающих к нам по обмену. Они помогают нам в языковых программах. Наших коллег, которые выезжают в другие страны, тоже так же привлекают в качестве помощников, руководителей семинаров по страноведению, Россиеведению и т. д.