- Александр Николаевич, ваше выступление с Российским национальным оркестром (РНО) в октябре 2003 года запомнилось многим как лучший концерт сезона. Почему с тех пор вы не выступали в Москве?

- Другими вещами какими-то занимался, а приглашений выступить в Москве не было. Сейчас приглашение поступило и было принято. Филармония предложила выбор из нескольких оркестров Москвы – мне было интереснее всего выступить с коллективом, который я до этого не знал. Мне сказали, что там молодые люди, которые по-настоящему хотят играть; и это действительно так – их желание играть покрывает многие другие погрешности. А с РНО потом мы выступали вместе еще один раз в Испании: играли "Времена года" Глазунова и Четвертую симфонию Прокофьева во второй редакции.

- Каким образом вы попали в народный симфонический оркестр города Жуковского?

- Помните, в фильме "Берегись автомобиля" герой Евстигнеева говорит о том, что скоро народные коллективы вытеснят профессиональные. И тогда таких коллективов было много. Концертмейстерами и педагогами работали профессионалы – они сидели во главе группы, а за ними уже шли любители. В 1968 году я поступал в Московскую консерваторию, и профессор Михаил Никитич Тэриан мне рассказал про оркестр в Жуковском: мол, понравьтесь там – будете ездить раз в неделю, получать 60-70 рублей, это хорошая практика.

Каждое воскресенье с десяти до двух мы репетировали. Обстановка была полусемейная: если вы будете с человеком строги, он просто не придет в другой раз, вы останетесь один. Нужно было проявлять интерес к людям, если уж они приходили в выходной поиграть в оркестре. Был там один ученый, доцент МГУ, скрипач. У нас не было альтистов, и он говорит: "Маэстро, я освою альт!" Приобрел альт, стал заниматься... И как же можно к этому относиться? Только с уважением. Горячки, как в профессиональных оркестрах, не было: мы давали концерт, лишь когда были готовы. В итоге у меня всего две записи в трудовой книжке: этот народный оркестр и Большой театр.

- В Большой театр – сразу из народного оркестра?

- Не сразу, а после двух конкурсов. В декабре 1971 года я получил первую премию на конкурсе дирижеров. А в 1972 году в Берлине был конкурс симфонических оркестров, туда решили послать оркестр Московской консерватории со мной во главе. Мы выиграли, и Караян пригласил меня к себе ассистентом: он сказал, что не может мне гарантировать концертов, но я буду работать с оркестром, ездить с ним и наблюдать всю эту жизнь изнутри. Предложение просто великолепное, но я отказался, мне хотелось продолжить общение с профессором Гинзбургом, у которого я был в аспирантуре.

А потом меня вызвал замминистра культуры Кухарский и сказал: нужно идти в Большой театр. Мне не хотелось, я плохо себе представлял, что это такое. Я просил в качестве дебюта "Пиковую даму", но репетиции дважды отменялись по каким-то причинам. Тогда я решил, что мне это не нужно, и собрался идти к Кириллу Кондрашину вторым дирижером. И тут звонок из министерства: "Вас уже назначили. Вы почему документы не несете?" И началась работа, с 1973-го года по 1995-й.

- Сейчас от Большого театра у вас нет предложений?

- У меня их не стало еще тогда, когда Большой готовился к гастролям в Японии, куда ехали три спектакля, поставленные моими товарищами и мной: новая постановка "Онегина", "Орлеанская дева" и "Князь Игорь". Меня тогда "уходили" из театра, и почему я вообще взялся дирижировать последними тремя спектаклями? Потому что приехали японцы, им надо было снять рекламный ролик, а я им обещал. Затем подал заявление, которого от меня ждали. Юрий Григорович подал его еще раньше. Но театр ехал только в июне, и меня не пригласили на мои же спектакли. Я на этих людей не гневаюсь, но если вы берете с чужого стола чужое блюдо, то уточните хотя бы, как его подавать. Не страшно было, что больше не приглашают, печаль моя была о том, что они поехали и уродовали мои спектакли.

- В Большом театре вы руководили также ансамблем солистов, исполнявшим современную музыку. Как возникла эта идея?

- Идея возникла у Александра Васильевича Ивашкина: она была связана с тем, что масса интересной музыки наших современников не исполняется. Поначалу мы не знали, сложится ли коллектив, но случайные люди отпали, а человек двадцать пять осталось. Нам сразу принесли свои сочинения и Альфред Гарриевич Шнитке, и Эдисон Васильевич Денисов, и мой друг Коля Корндорф. Было много концертов, фестивалей, где мы играли и Берио, и Лигети – массу всего, что тогда мало звучало. И много записали пластинок. Идеологом, мозговым центром был Александр Васильевич. А я занимался ремеслом, дирижировал. Мы начали в 1977-м и закончили примерно в 1989-м. В период великого переселения народов из Советского Союза мы понесли большие потери; несколько человек у нас уехали – как бы вы думали, куда? В Южную Африку! Тогда многие американцы, работавшие в южноафриканских оркестрах, из-за нестабильности в ЮАР покинули страну. Образовались вакансии, и музыканты из России с семьями уехали в ЮАР, многие до сих пор там живут и работают.

- Есть ли музыка, которой вы еще не дирижировали и которую хотели бы исполнить?

- Вы знаете, сейчас мне, например, очень интересно сыграть Первую симфонию Рахманинова. Но не потому, что я только ее выучил; мне кажется, что я нашел там что-то свое, хотя играю ее довольно часто. Помните эту сцену из "Театрального романа", когда Иван Васильевич говорит своей тетушке: "А вот писатель Максудов, он новую пьесу написал"? "А зачем же новую писать, – говорит она, – когда столько хороших пьес уже написано?" И я каждый раз об этом думаю, когда вижу, что опять Бетховена, Моцарта играют. Ведь прежде чем исполнять, нужно обязательно придумать повод, для чего это играть. И у меня всегда есть некий императив: Первая Рахманинова. Он тогда влюбился в замужнюю женщину, эпиграфом поставил "Мне отмщение, и аз воздам", как в "Анне Карениной", а ее как раз звали Анной, она была цыганка... Все это есть в партитуре, и мне хочется это достать и показать.

- А в опере вы сейчас работаете?

- Вы понимаете, на Западе руководство театра формирует постановочную группу: вот, мол, хороший дирижер, он знает "Онегина", давайте его позовем. А режиссером позовем того-то. При этом какие у этих людей ощущения друг от друга, никого не волнует. Например, я ставил в Дюссельдорфе "Саломею". А режиссером был главный хореограф Кельнского оперного театра! Прихожу на репетицию и вижу, что Иоканаана нет на сцене, там есть красивый мужчина, балетный артист, а Иоканаан из оркестровой ямы поет! "Для чего это все? – спрашиваю у хореографа. Ведь интрига Саломеи в чем? Она женщина красивая, молодая, порочная, она одареннее остальных: все в этой опере поют, а она в кульминации еще и танцует Танец семи покрывал. Потому что она талантлива и она одна умеет это делать, потому и Ирод ради нее готов на все. А ты, – говорю я ему, – выпускаешь тут зачем-то балетную пару, и мы получаем па-де-де из оперы "Саломея". Я тогда пришел к интенданту театра и говорю: "Поеду домой, не надо мне гостеприимства вашего". Он говорит: "А где я найду замену, не на улице же?" Пришлось остаться и наблюдать. Поэтому желания созидать в оперном театре на Западе у меня нет. Хотя предложения есть: в Парижской опере осенью делать "Любовь к трем апельсинам", а через год в Женеве – "Леди Макбет Мценского уезда". Наверное, буду делать и то, и другое.

- Как возникла идея встретить столетие Шостаковича столь нерасхожим его сочинением, как оперетта "Москва, Черемушки", которую вы ставили в Лионе в прошлом году?

- О да, это было дело! Раньше я эту вещь не ставил и не относился к ней серьезно. И был не прав! Когда я выучил партитуру, то понял, что это потрясающее сочинение. Диалоги эти, конечно, сейчас смешны; поэтому перевод не был буквальным. Они игрались по-французски и были сделаны очень остроумно. Скажем, приходит управдом и начинает что-то зачитывать трагическим тоном: такой-то, встать! Тот встает и думает, что сейчас его сошлют или казнят... Тут сообщают, что ему предоставлена квартира. И он от страха падает без сознания. А вокальные номера пелись по-русски, их оставили в неприкосновенности. Раньше я не считал Шостаковича великим мелодистом. А здесь он сделал эти дуэты, эти галопы и канканы просто блестяще. Сыграли девять спектаклей при переполненном зале.