В "Школе драматического искусства" в эти дни – премьера его новой постановки «Гойя. Генезис смеха». Специально для "Газеты" интервью у Мин Танаки взяла Светлана Полякова.

- Как бы вы ответили на вопрос о том, что такое буто сегодня и 40 лет назад?

- Буто – способ существования танца. Не танцевальный стиль и не школа. То, что я сейчас жив, это и есть буто. Это – жизненная философия. Цель моей жизни – сохранение того духа буто, который я застал в 1960-е годы, когда познакомился с создателем буто, учителем Хидзиката. Это не ко мне вопрос. Человеку, танцующему буто, нельзя задавать такие вопросы. Это все равно что спросить, почему ты живешь так, а не иначе. То, что я говорю сейчас про буто, это как раз то, что я понял за 40 лет. Танец – воссоединение зрителей и танцоров. Искусство может происходить везде, не надо зацикливаться на сцене. Принцип простой – невербальное общение. Естественно, что зритель переводит увиденное в некий вербальный символ. Но есть вещи, которые зритель может понять, однако никак не может объяснить вербально. Но это все равно, контакт состоялся. Танец не всегда поддается вербальному выражению. Может быть то, что в нем можно объяснить словами, – это и не есть танец.

- Танцу буто близки категории красоты, нравственности, морали?

- Как я могу ответить на этот вопрос, если буто – моя жизнь? Неужели я должен оценить самого себя с точки зрения этих категорий? Все это есть, но не в завершенной степени.

- Правда ли, что танцором буто может стать любой?

- Я в каждом человеке вижу задатки, и в принципе танцевать мог бы любой человек. Если сам он изъявляет такое желание.

- Кто ваши лучшие ученики – женщины или мужчины?

- Никто. Когда я танцую, я чувствую себя иногда мужчиной, иногда женщиной, иногда совсем не ощущаю пола. Пол здесь значения не имеет.

- Ваш новый спектакль «Гойя. Генезис смеха» поставлен по впечатлениям от офортов Гойи. Его юмор понятен японцам?

- Я не задумывался на эту тему, и, мне кажется, в эту проблему не стоит вдаваться. Гойя своим сарказмом сломал представления о смешном и о психологии человека, которые существовали в его мире и в его эпоху. И меня просто тронули его картины.

- Почему единственная ваша школа находится в России?

- Во-первых, мне интересно, что будет дальше с вашей страной, как она будет развиваться. Она сама по себе меня интересует. Вторая причина в том, что в русских танцорах я обнаружил очень разносторонние возможности: это люди, которые прекрасно говорят, прекрасно чувствуют и прекрасно выражают себя в танце с помощью тела, а не только слов. Наверное, я нашел здесь благодатный материал.

- Публика какой страны, на ваш взгляд, наиболее восприимчива к вашему искусству?

- Я бы назвал российскую публику. Но та публика, которую я встретил в 1986 году, впервые приехав в Советский Союз, была способна воспринимать мое искусство гораздо глубже нынешней. Меня тогда пригласили в театр "На досках", и я впервые выступил в вашей стране – без официального разрешения властей.

- Что вы чувствуете после спектакля? Опустошение или, наоборот, эмоциональное обогащение?

- Это зависит и от места выступления, и от тех, перед кем я выступаю. На самом деле я как-то не задумываюсь над своими ощущениями после спектакля. Для меня важнее, что чувствует публика. В отличие от большинства исполнителей, которые в искусстве стремятся к успеху, к поиску наград, танцоры буто ищут совершенно другого. Вы подумайте над современным миром, что он из себя представляет? Я хочу быть полной противоположностью ему. Я знаю дороги и пути, которые ценнее денег. Сегодня в Японии не только танцоров буто берут сомнения насчет того, не последняя ли это стадия в развитии человечества – тот капитализм, в котором мы живем. Танец для меня важнее меня самого. Я стремлюсь спуститься, а не подняться, и никакое общественное признание меня не интересует. Мой интерес только в том, чтобы найти понимания у зрителя. И еще быть близким к земле.

- Вы когда-то создали «Ферму погоды тела», найдя впоследствии единомышленников по всему миру. Вы там занимаетесь сельским хозяйством дедовскими методами или при помощи машин? Смысл – урожай или близость к земле?

- На своем приусадебном участке мы можем использовать и мотыгу, и лопату. Эти инструменты являются неким продолжением, усилением наших телесных возможностей, продолжением самого человека. Используя эти орудия, мы совершаем движения, очень похожие на танец. То, что в сельском хозяйстве появились машины, – это попытка расширить возможности человека. Я занимаюсь сельским хозяйством дедовскими методами скорее потому, что у меня нет денег и нет достаточного количества земли, чтобы использовать на ней суперсовременную технику.

- Я слышала, что в тренировках буто одна из составляющих – смотреть по несколько дней на то, как растет растение.

- Просто на ферме мы занимаемся сельским хозяйством, и мне любопытно бывает узнать, заинтересует ли человека то, что перед ним происходит такое чудесное превращение – из ростка в растение.

- Какие чувства вызывают у вас люди, которые не понимают буто, те, у кого во время спектакля не возникает никакой общности с вами? Кто виноват?

- Виноват, конечно, я. Но и на них тоже лежит определенная ответственность. Мы просто современники. У нас нет одной общей точки зрения. Какая проблема? Я – один.

- Есть ли среди ваших учеников кто-то, кто вас заменит?

- Нет. Если они будут делать то же, что и я, в такой преемственности нет смысла. Танец должен меняться вместе с эпохой. Эта работа заключается в том, чтобы увидеть то, что другим не видно. В этом – суть танца.