Все, чем занимается в этих своих спектаклях Крымов, — это деконструкция вечных мифов. Подобрать на помойке изодранную книгу про Рыцаря печального образа, его Лошадь и его Прекрасную даму, а затем, с увлечением вглядываясь в мелкие клочки слов и фраз, рискнуть заново сложить удивительный паззл. И пускай по дороге кой-какие буковки перепутаются, но зато в результате сумасшедшего хоровода родится что-то действительно живое и настоящее. Причем роды будут происходить не где-нибудь там за кулисами, но прямо у нас на глазах, а роль повивальных бабок сыграют, само собой, студенты-художники. Нужна Испания? Нате. Несколько метких штрихов по планшету черной гуашью, и вот уже вдали завиднелись холмы Ламанчи. Встряхнем дружно бухгалтерскими счетами, и они застучат, как кастаньеты, а еще через мгновение те же самые счеты, закрутившись вокруг своей оси, легко встроятся в испанский пейзаж и возбудят Дон Кихота, напомнив ему о ветряных мельницах.

Дон Кихот в этом спектакле получился тоже сложносоставным, слепленным из лоскутков и кусочков. Сначала за ширмочкой нарисуется долговязая тень дон-кихотьего скелета, чинно красующаяся на стенде краеведческого музея (за теневой театр здесь отвечает Арсений Эпельбаум) рядом с прочими мамонтами и динозаврами, но беспечная молодежь распилит ископаемого рыцаря на кусочки, чтобы затем воскресить. Одному человеку, уверен Крымов, не под силу сыграть Дон-Кихота, коли он не заберется на плечи к другому. И дело здесь не только в высоком росте Дон-Кихота, о чем мы знаем из романа Сервантеса, но и в нашей общей мелкоте и в неспособности помчаться без оглядки в атаку на ветряные мельницы. Крымов поет свою песню безумству храбрых и рядом с испанским безумцем помещает всех тех, кто родился и сошел с ума значительно позже. В спектакле, где практически отсутствуют слова, зачитываются три краткие истории болезни: 1) отрывок из гоголевских «Записок сумасшедшего»; 2) акт медицинского освидетельствования судебными психиатрами Даниила Ивановича Ювачева-Хармса в тюремной больнице; 3) завещание Дон Кихота, в котором он раскаивался в своих безумствах. Во всех трех случаях речь, конечно, идет о высокой болезни.

Под ногами у длинного, нелепого и застенчивого сверхчеловека в очках, одетого в трехметровое пальто, болтается коллективный Санчо Панса – для того, чтоб изобразить всю эту мелкоту, актеры-художники в полном безмолвии передвигаются на коленках. Ролями меняются стремительно, в зависимости от ситуации, – иногда и кукловодам уподобляются, когда с помощью длинных тростей подбрасывают в воздух кусочки только что нарисованного на фанере и распиленного Дон Кихота.

После «Недосказок» и «Донкого хота» можно, почти уже не опасаясь сглазить, говорить, что в Москве появился новый театр. Говоря о ближайших родственниках крымовского театра, следует, конечно, в первую очередь указать на театр Ильи Эпельбаума и Майи Краснопольской «Тень». Но, ошарашивая своей фантазией и легкостью в обращении с материалом, художник и режиссер Дмитрий Крымов протаптывает новую и важную тропинку в нашем театральном пространстве.