I.
«Мы свой страшный долг перед народом выполнили до конца!» – сообщил как-то парторг Сухановской тюрьмы МГБ Серов. Предположим, что так. Но кто такие эти «мы», и что за «долг» они выполнили?
Биография государственного человека сталинской России хорошо известна – или, если угодно, неизвестна вовсе, поскольку справочные факты в его случае бесполезны, пусты. Все, что видно – укладывается в пределы могильного камня. Родился в первые годы двадцатого века в деревне (иногда – на имперской окраине, польской или кавказской). Папа-мама вовремя утрачены, родственники за границей, слишком часто менявшейся, утрачены с особой тщательностью, в анкеты прилежно записано по порядку: бедность, беспросветное детство в услужении у какого-нибудь мироеда и подлеца, еле-еле три класса образования, «ранняя сознательность в море эксплуатации», юное поступление в партию, органы, Красную Армию или, что лучше всего, на завод. Первые робкие назначения к концу двадцатых (например, «зампомкомреврабжелдорвохр»), первые «ответственные поручения» в начале тридцатых (трупы? колхозы? всего лишь великие стройки? – неизвестно), комната в Доме Советов (позже – квартира в Доме Правительства), быстрая карьера через пять лет, когда выяснилось, что секретарь райкома – шпион, секретарь горкома – шпион, начальник строительства – вредитель-двурушник, а командующий полком по приказу Троцкого лично травил кавалерийских лошадей секретным ядом. Далее, минимум лет на двадцать, жизнь за облаками: промышленность, стремительно перенесенная на Урал, трудная работа на «спецобъектах», где те, кто не признавались – признавались чуть позже, праздничные заседания, долгие, продолжительные аплодисменты, инфаркт на ногах, счастье советского человека – в труде на благо социалистической родины, оперативные донесения вахтера, шофера и домработницы (впрочем, нескладные и никого не заинтересовавшие), орден Суворова, орден Кутузова, зять – пьяница и болтун, которому то ли Рюмин, то ли Абакумов лично выбил половину зубов на допросе, и это было полезнее, чем домработница и вахтер, но делу почему-то так и не дали хода. Много позже, уже в безопасные годы – неожиданная и полная отставка (какая разница, почему), цековский кирпичный дом, персональная пенсия и Новодевичье. И про что была эта жизнь? Эта жизнь вообще была чья – революционера, чиновника, чугунного сверхчеловека, массового убийцы, обладателя неинтересной фамилии на стандартном кладбищенском камне?
Кстати, о Новодевичьем кладбище: писатель Терехов, задавший мертвым большевикам примерно те же вопросы, написал роман «Каменный мост» – о двух детских могилах 1943 года, разгадка тайны которых, по его мнению, что-то высвечивает и проясняет в казенной темноте времени, что так звонко, крикливо, неточно называется сталинским.
II.
Если определять «Каменный мост» одной фразой, нужно вспомнить, что говорил булгаковский Ликоспастов, змея и завистник: «старик написал плохой, но занятный роман».
И действительно, литературная сторона вопроса умещается в рамки небольшого и не оставляющего ложных надежд приговора – в стиле Военной коллегии Верховного Суда СССР под председательством Ульриха на Никольской, 23 (Терехов любит такие метафоры). Состав преступления (тянем метафору дальше): 800 с лишним страниц вязкого, путаного, очень неровного текста о том, как наркомовский сын Шахурин застрелил на мосту посольскую дочку Уманскую и покончил с собой, а через полвека некий рассказчик-исследователь-спецслужбист уточняет детали их гибели, жадно допытываясь у стариков – не наврала ли история? Так ли все было? Отягчающие обстоятельства по делу (терпите, терпите метафору, весь «Каменный мост» на ней построен!), к сожалению, имеются в изобилии. В отличие от сороковых годов, сочиненных Тереховым местами блестяще, «современность» написана безобразно. Герой – стертый, без всякого намека на «характер» то ли отставной, то ли действующий сотрудник ГБ, – похож на супермена из позднесоветского кооперативного кино, не хватает только темных очков, вареных джинсов, ветеранов Афгана, подбитых на стрелке «Жигулей» и арбузов, в беспорядке катящихся по рынку, пока наши берут всю кассу. Откуда только взялся в жанре историософского opus magnum этот – ах! – бесконечно мужественный, брутальный, привлекательный, гордый и одинокий волк, самец настолько неотразимый, что о нем стоило бы снять блокбастер «Саня Лютый Идет По Кровавому Следу» и показывать в видеосалоне за рубль. Примерно двести, уж точно не меньше, страниц эпопеи занято половыми актами неотразимого самца с крайне неприятными ему девушками: он их все время презирает, презирает, презирает, а они ему отдаются, отдаются, и чем больше отдаются, тем больше он их презирает, уж они у него и плохо пахнут, и рыдают, и унижаются перед ним, такие противные, такие уродливые, но сношать их все равно приходится, вот такая тяжелая жизнь у ветерана спецслужб, занятого преступлениями сталинизма.
В принципе, это вечный жанр. Вкратце он всегда выглядит так: «А она смотрит на меня, дура, бараньими глазами и говорит – поцелуй меня. Фу, козлиха. Ну, тут я ей и всунул, конечно». Кто-то, может быть, скажет, что автор имел в виду «кризис среднего возраста» и показал нам попытку уйти диванами да кроватями от терзающего подсорокалетнего отчаяния, от неизбежного страха смерти. Возможно. Тем не менее, одолеть эти заунывные подростковые отчеты о подвигах, увы, затруднительно – равно как и поверить в то, что монотонные перепихоны с печоринскими комментариями рассказчика даны Тереховым «специально», дабы придать комизма самовлюбленности героя. Боюсь, в данном случае автор демонстрирует нам свою «искренность».
Одного этого было бы уже достаточно для вердикта, но у обвинения есть и другие улики (следственная метафора продолжается все 800 страниц, вас предупреждали!). А именно: тонны многословия и воды (этому роману был бы полезен беспощадный американский редактор – вот где подлинное МГБ для графоманов), сюжет, и не думающий развиваться, не совпадающие вроде бы именами герои с одинаковыми проблемами и стилистическими приемами в изложении их мыслей и устной речи, невнятная завязка, еще более невнятный финал, посольская дочка Уманская, превращенная в «Лору Палмер», которую убил неизвестно кто, и в конце мы знаем только то, что ничего не знаем (невеликое достижение для романной конструкции, прямо скажем). И – удивительно неприятное, похожее на долгую поездку в зимнем тамбуре пригородной электрички, ощущение от чтения, связанное, вероятно, с тем, что автор так страстно, так трогательно и так подробно любит самого себя, наотрез отказывая в подобных чувствах всему прочему Божьему миру. Нет, я, разумеется, допускаю, что любование нарциссом – по-своему увлекательный процесс, но все-таки этот «сеанс» должен быть покороче и сама оптика, сквозь которую нам дозволено подсмотреть, могла бы быть лучшего качества. Ну и, конечно же, вечная и невыносимая метафора следствия, органов, протоколов, допросов, от которой читателю не отделаться так же, как арестованному бывшему делегату XVII съезда ВКП(б) – от обвинения в работе на троцкистско-бухаринскую клику (извините, это в последний раз). Терехов тащит, буквально волочит следствие за собой на поводке через весь роман – и, как бы не было оно уместно в сочинении о 1940-х, от него устаешь. Ибо «метафора – не собака!», как и предупреждал Ликоспастов.
Но довольно ругаться. Все-таки «Каменный мост» – книжка не только дурная, но отчасти и замечательная.
III.
«Массовые расстрелы – да, такое излишество было», – нехотя признал после того, как все закончилось, Каганович.
Теперь, когда подобная, почти эйхмановская скромность уже невозможна (все ответственные товарищи умерли), остается проблема: как создать верную интонацию, выбрать тон, взгляд, эмоцию, соразмерную масштабу всего, что случилось с 1929-го по 1953-й. Терехов с этим справился, и его можно поздравить – ибо пошлость и пакость на ту же тему прибывают в книжные лавки стремительными вагонами, как промышленность, в войну перенесенная на Урал. Пакость – «мудрый Сталин сурово покарал агентов мировой олигархии» и проч., – скучно цитировать даже в юмористических целях, с пошлостью – добродетельно негодующей, вечно отдающей салют пустоглазым словечком «тоталитаризм», – тянет дежурно раскланяться и позабыть навсегда. Эти двадцать четыре года не были ни светлым патриотическим Ренессансом, ни мрачным, как и полагается, фанатическим Средневековьем, здесь что-то другое. И Терехов показывает – что.
Можно долго гадать, почему исторический пласт вышел у него куда лучше, чем современный (варианты: беллетрист он – дурной, публицист же, напротив, отличный; прошлое удобнее в качестве материала, ибо уже достаточно мифологично и поэтично; ледяное высокомерие вредно в случае с бытовой тканью сюжета, но полезно при разговорах о Сталине и Ко, помогает не впасть в маразм резонерства), но зато вот какой факт очевиден: «Каменный мост» – великолепная реконструкция мира наркомов, партийных работников, дипломатов, казненных и пощаженных сановников, их родственников и обслуги, всего мира советской античности. Античность, ежели трактовать ее широко, есть место и время, которое 1) сгинуло, существует только в качестве явного прошлого 2) отличается смесью чьего-то героического усилия с кромешной тьмой казней и зверств 3) имеет несомненное отношение к настоящему, потому что именно там и тогда сотворено все то главное, чем живут здесь и теперь. И Терехов, пусть даже и позволяя себе вульгарные словечки («император» – о Сталине, «люди правды» – о чекистах, «абсолютная сила» – о коммунистической вере), превосходно воссоздает дух подобной эпохи, ее античный размах, сразу и поразительный, и ужасный. Применительно к ней стилистические привычки автора – циничное хладнокровие, ровная, умная злость, демонстративная ироническая надменность, даже комическое ницшеанство, – разом вдруг пригождаются. Будь он более совестливым, этически безупречным – еще чего доброго, провалился бы в душный пафос, и не суть, «Огонек» или «Наш Современник». А так: жили, делали, разрушали и переворачивали, умирали, убивали, молчали, старели, – весь этот неизменный продуктовый набор истории СССР подается Тереховым на почтительно вытянутых руках, отстраненно, а значит – трагически. Ведь античность, пусть даже советская, может быть только трагедией.
Суть ее точно передана в романе: это «личное несуществование русских» в то время, полное отсутствие частного, человеческого измерения в эти двадцать четыре года, которые немыслимым для всей мировой истории образом – куда там Гитлеру! – отказали своим героям в праве на «я». Разумеется, мы это знали и раньше. Но «Каменный мост» хорош тем, что это катастрофическое обстоятельство и его происхождение Терехов не приписывает лично Сталину, коммунизму, евреям, большевикам, страху перед НКВД и т.д. Он вообще не увязывает эту немую, жестокую, грандиозную давку, великую стройку и бойню со злым умыслом сатанических личностей. Скорее, он говорит: было время, когда мир превратился в величественный, целеустремленный и хорошо организованный ад, смысл которого не угадывался и не придумывался кем-то одним, но смысл был, просто индивидуальная жизнь вообще не входила в расчет, с точки зрения всего процесса – одной жизни, как события, не было. А потом все прошло и остались ветхие, старавшиеся ничего не вспоминать люди, из которых никогда не выудить общей картины, потому что фрагмент не мог видеть целого, целое же не снисходило к фрагментам.
При всей гнетущей омерзительности вышеизложенного, это правда. И для романа ее достаточно.
Другое дело, что когда мертвое – умерло, жуткое – кончилось, уже очень легко свысока обьяснить, «что случилось»: грандиозное переселение крестьян в города, самоколонизация, полная переделка социума в течение жизни максимум двух поколений, создание новой, промышленно-многоэтажной, массовой жизни «в модерне» ценой истребления каждого старого имярека, барина, революционера и мужика. И во всей той обстановке, что была наставлена на забетонированный пол тридцатых-сороковых, когда с него смыли кровь, мы живем до сих пор, так что это то прошлое, которое не уходит, античное прошлое.
Но исторические обьяснения – в сущности, лишние. Терехов сделал главное: убедительно выдумал, спиритически вызвал на свет целый сонм призрачных персонажей, которым, как он настаивает, было не разрешено «просто жить», только веровать и маршировать – и, по мнению автора, их отказ от частного существования правильней уважать, чем высказывать свою брезгливость, как бы страшен нам ни был весь этот падающий на мирные головы «днепрогэс», за который жители дома на Серафимовича, 2 и отдали душу. Рассказчик в романе увлеченно коллекционирует оловянных солдатиков, и эта, на сей раз удачная метафора как нельзя лучше подходит к его коммунистическим мертвецам – молчаливым, воинственным, серийно-фабричным, но при этом имеющим свою упрямую, странную ценность.
Но причем же тут дети, те самые, погибшие на мосту Уманская и Шахурин? Так и не разгаданная горе-супермэном, мутная и, увы, недоделанная история про смерть подростков (ее кое-как составляют: неизвестно чей выстрел – «загадка», тайная организация школьных нацистов – пунктиром, лейтмотив – «генеральские дочки не знают, что значит нельзя») обозначает в романе единственную точку подавленного сопротивления. Подростки, как известно, нетерпеливы. Эпоха, возраст, иерархия, страх – их нисколько не убеждают. Выжившие наркомы превращаются в нудных пенсионеров, тяжелая промышленность легко рушится, танки ржавеют, волнительные подробности слипаются общими местами – «так надо», «есть мнение», «позже узнаете», «вам сообщат», «время такое было», «ничего не помню». Словом, все идет прахом, – и только одни романтические пубертатные комсомольцы не понимают и не признают своего «личного несуществования», желают, волчата, лично существовать, что-то смутное и наивное затевают, и через то погибают особенно быстро, добровольно, бессмысленно.
Впрочем, даже погибнув, они не уйдут от родителей. Ведь не считая Кремлевской стены, весь прах советской античности лежит в одном месте.
IV.
От ворот я иду прямо, а дальше направо, к монастырской стене. На Новодевичьем кладбище мне нужен участок номер один, место коллективного упокоения всех избежавших ареста жильцов Домов Советов (от первого и до пятого) и Дома Правительства (Серафимовича, 2). Теперь это их новый адрес, и в их невидимую коммуну я пришел в гости. Жадно разглядывая надгробия, я пытаюсь запомнить уцелевшие лица, незнакомые имена: товарищ Магазинер, товарищ Черномордик (они в буденовках и шинелях), ветераны общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев (шляпки, вуали, пенснэ), чахоточные райкомовцы в толстовках, всего-то несколько месяцев не дожившие до мировой революции.
- Она состоялась, вы все-таки победили, все было не зря, – ласково шепчу я могилам.
Как и Терехов, я здесь по делу, но прямо противоположного свойства. Дело в том, что я кое-что знаю. О том, зачем жили эти ныне трогательные, а вообще-то жестокие, одержимые люди. О том, почему не получился 800-страничный роман с камнями (и солдатиками). И даже о том, кто убил Нину Уманскую, я теперь догадываюсь.
Иногда, чтобы верно оценить одну книгу, нужна другая. Чтобы как следует увидеть «Каменный мост», нужно взглянуть на него из «Дома на набережной». Сколько шагов от моста до подъездов? Максимум сотня, но расстояние между Тереховым и Трифоновым поразительное – и проявляется вовсе не в идеологии, не в стилистике, и даже не в масштабах литературного дара (впрочем, безжалостно несопоставимых).
Оно в любви.
Тереховский следователь очень занят собой, своей будущей смертью, нынешней неотразимостью, блеклыми случками. Мертвые дети с их родителями-начальниками были нужны потому только, что в истории ему померещилась жизнь загробная: я их вспомню, восстановлю и продлю, лишь бы только меня самого – ровно так же продлили. Но подлинно жив должен быть он один, остальные – солдатики, призраки, фотокарточки, девочки, вдовы, наркомы, волчата, – сплошь пыль. Пыль имперская, лично несуществующая, кладбищенская, земная. Воскресите меня, а не их. Я живой, я страдаю. И мучительно позирую на фоне трупов.
Этот следователь чем-то похож на самого отталкивающего персонажа Трифонова, воплощенного Иуду советской истории – Глебова.
«Она сообщила ему, что он умный человек, но ум его ледяной, никому не нужный, бесчеловечный, это ум для себя».
Глебов, уже все решив, снова приходит к Ганчукам. Тереховского рассказчика притягивают убитые дети на Новодевичьем.
«Зачем вам приходить сюда? Это совершенно необъяснимо с точки зрения формальной логики. Но тут есть, может быть, объяснение другого толка… – Тут есть, может быть, – говорил он, – объяснение метафизическое. Помните, как Раскольникова все тянуло к тому дому…»
Автор, не любящий своих героев, не оживляет их, а закапывает поглубже. Кто убил Нину Уманскую? – Вы и убили-с, – хочется процитировать одного литературного следователя другому.
Трифонов же, сочинивший историю о предательстве и выживании на гибели другого, своих героев любил. Если тереховские мертвецы, начальники и подростки, так и остаются чужими, насовсем – и уже непонятно почему распавшимися, умер Максим – и пес с ним, то трифоновские маленькие мальчики и старые большевики – ему самому родные, и написаны они с такой любовью, с таким великодушным и заботливым тщанием, что получили то, во что сами не верили и чего, может быть, не заслуживали – жизнь вечную.
Но на что была трачена ими жизнь бренная? На создание нас, теперь мирно решающих – ужасаться наследству, принять его или побрезговать. Неприятно, но факт: зримый мир вокруг нас, школы и самолеты вместе с заборами и решетками – сотворил зампомкомреврабжелдорвохр. Оловянные солдатики выиграли войну, у вахтера, шофера и домработницы в третьем колене родились офис-менеджеры, писатели и президенты. Тюремный парторг из Сухановки выполнил свой страшный долг, он – то античное прошлое, что нельзя отменить, из него здесь все произведено, из него, как из зерна, проросло, даже Каменный мост в Москве выстроил он, мост ведь тоже античный, советский, а вовсе не средневековый. Не получается любить парторга? А он ведь родной.
Я пришел на Новодевичье кладбище, потому что пора выправлять документы и наследовать семейное захоронение – на участке номер один, прямо от входа, а дальше направо, к стене. Мои родственники лежат рядом с товарищем Магазинером, с жильцами дома на Серафимовича, 2, недалеко от Шахурина и Уманской. На камне двоюродного прадеда знак – щит и меч. «Люди правды». Могилы родного прадеда, «реабилитированного за отсутствием состава», не существует. Но меня не заботит расследование – кто там кого убил, даже как метафора. Я живу после всех, все, что было у них, то во мне сидит. И я думаю, что оживить прошлое можно в том случае, если оно – твое. И напишет о нем хорошо только тот, кто любит. И то зло, что в нем есть – простит.