Исабель Койшет, поставившая "Тайную жизнь слов" и "Элегию", давно похаживает в молодых и перспективных авторах по разным престижным кинофестивалям. В нынешнем году забрела вот на Каннский кинофестиваль, без особых на сей раз результатов.
Сорокапятилетняя Койшет является к тому же одной из весьма немногих представительниц каталонских режиссеров. Однако ничего специфически каталонского в ее новом, к примеру, кино нет. Напротив, это своего рода мегамолл священных артхаусных объектов, не выходящих из интернациональной моды вот уже который сезон.
Первейшая среди этих арткоров — город Токио, столь полюбившийся режиссерам разных континентов и возрастов. Француз Лео Карракс любил его слегка извращенной любовью в новелле " Господин Дерьмо " из альманаха " Токио! " , американка Софья Коппола в " Трудностях перевода " — любовью, смешанной со страхом, Ален Корно, еще француз, в " Страхе и трепете " — любовью, смешанной с самоуничижением. Вим Вендерс сделал Токио вторым главным героем своих дизайнерских " Записок об одежде и городах " . А Андрей Тарковский, если добираться до истоков европейского артхауса, избрал токийские автомобильные развязки на роль будущего для " Соляриса " .
Исабель Койшет, выбирая между кино и Токио, следует заметить, больше любит кино, и это замечательно чувствуется в " Карте звуков Токио " . Токийский рыбный рынок — рабочее место героини, которая в свободное время убивает; отсюда рыба поступает на столы продвинутых баров, где суши и сашими подают сытой корпоративной сволоте на живых подносах.
Ее поклонник, старый коллекционер звукоряда, записывает следы пребывания этого хрупкого существа в мире, пытаясь разгадать секрет ее непроницаемой гармонии. Он несет за ней ее звуковой шлейф, то смешивающийся со стандартными шумами, хаотически и в то же время организованно производимыми мегаполисом, этим ширпотребом звука, то накладывающийся на иные гармонии, звучащие деликатно, издаваемые штучно. Японка разделывает рыбу в неоновом свете, и Токио плещет в подсвеченной ночи гигантским карпом, ворочается слепым ножом в его брюхе. Она звучит, как лапша, втягиваемая с шумом, как долгая пауза в напрасном разговоре.
Эти звуки как подпись, редкие и порой неразборчивые, — единственное свидетельство о девушке, случайное знакомство с которой переросло для старика в немую дружбу, чье электрическое поле лишь изредка сотрясают внезапные звуковые разряды, от капель, стекающих с мокрого плаща, до слез, не выбирающих русла.
Испанская тема входит с мужски выразительным артистом Серхио Лопесом, который играет некоего вдового знатока вин. Он держит в Токио лавку деликатесного европейского алкоголя и горюет по своей японской жене, которая покончила с собой.
Ее безутешный отец нанимает профессионала, чтобы отомстить безутешному испанцу, не уберегшему его дочь. Профессионал работает на рыбном рынке и за ужином с шумом втягивает лапшу, что особенно умиляет одного деда, ходящего за ней с рекордером. Она ничего не смыслит в вине и, раз уж это женское арткино, будет долго и мучительно переживать свое чувство к испанцу, которого не может убить так же просто, как всех остальных, на перегонах токийской подземки.
Здесь становится особенно ясно, что, любя кино, Исабель Койшет понимает под кино преимущественно фильмы Вонга КарВая, где любовь обременяет. И если среди всех отстраненно, почти на грани равнодушия выстроенных кадров " Карты звуков Токио " прорывается истинная страсть, то она вызвана именно этой манерой идти по городу, как по шипящим углям, на которые падает дождь неона, по жгучему праху.