Скорее всего, возможны локальные обсуждения в некоторых кое-как сплоченных группах — скажем, в кружке единомышленников И. Юргенса и Е. Гонтмахера, но число таких единомышленников, кажется, невелико, поскольку от них требуются слишком уж взаимоисключающие качества. Они должны желать перемен, трезво осознавать ситуацию и притом надеяться на Д. Медведева в качестве исполнителя модернизационной программы. Не сказать, чтобы эти требования выглядели вовсе взаимоисключающими, но все же их сочетание экзотично. Вытащить себя за волосы из болота — задача не слишком реалистичная, однако для начала нужно осознать альтернативы.

Есть вариант и дальше жить в болоте, пока хватит ресурса, или самому постепенно превращаться в часть этого болота. Есть надежда на внешнюю силу, что, впрочем, проблематично: у публики по берегам болота хватает своих проблем, и шансов завязнуть у нее больше, чем шансов вытащить обитателя. Есть надежда осушить болото или понадеяться, что оно мелиорируется ходом вещей — скажем, воду откачают западные соседи, у которых она в дефиците, а землю заберет Китай. Возникает, впрочем, шанс, что тогда обитателю болота будет элементарно негде жить — останется он в буквальной и переносной дыре. Есть, наконец, наиболее адекватная версия — попытаться понять, почему это болото с редким постоянством образуется на том же самом месте и как бы это его минимизировать, если уж вовсе без него обходиться невозможно. Но как раз этой попытки в докладе ИНСОРа я, к сожалению, не увидел. Впрочем, прежде чем обсуждать, чего там нет, порадуемся тому, что есть.

Есть приглашение к общественному обсуждению разнообразных сценариев российского будущего. Андрей Пионтковский в обычном для него нетерпимом тоне, мешающем прислушаться к разумной сути, уже заметил, что такой разговор бесполезен без анализа настоящего, но спасибо уже и за то, что спор о будущем перестал быть монополией мозгового (точнее, нервного) центра, контролируемого околокремля. Отныне обсуждение ситуации и перспектив есть дело всех наличных граждан, а не авгуров,— спасибо и на этом революционном сдвиге. Есть резонные, хоть и косметические по сути предложения: отказ от МВД, превращение внутренних войск в национальную гвардию, снижение (а при недостатке конкуренции полная отмена) избирательного барьера и т. д. Есть, наконец, утопическая картина будущего — не особенно вдохновляющая, в рамках девяностнического эвфемизма «достойная жизнь», который использовался для обозначения размытой альтернативы тоталитаризму. В понятие «достойной жизни» входил необходимый минимум политических свобод плюс ежемесячный доход в диапазоне $1–3 тыс. на душу населения.

В докладе заметна некая биномность, тандемность, фирменная двуглавость, позволяющая соблюсти и приобрести,— одновременная ориентация на стремительно растущий Китай и ЕС, на сильную президентскую власть и сильный парламент. Но и это все не принципиально, поскольку задача, сколько могу судить, была не столько содержательная, сколько институциональная. То есть, с одной стороны, конституировать сам факт широкой общенациональной дискуссии (без автоматического отсечения тех или иных групп, что особенно важно, и лишь с непременным игнорированием проплаченных троллей, о которых уже предупредил в «Новой газете» Павел Каныгин), а с другой — вбросить в поле этой дискуссии некоторое количество новой лексики.

Лексика в России определяет многое: рано или поздно слова превращаются в дела, поэтому отечественная история есть, в сущности, история паролей. Например, ранние нулевые — это «общественный договор», поздние — «суверенная демократия», «поднятие с колен» и «мобилизация вместо модернизации» (прочую лексику, вплоть до откровенно падонкафскай, я отследил тогда же в эссе «Хропопут»). Лексические вбросы ИНСОРа довольно скромны, но я бы отметил словосочетание «мерцающая пассионарность», которым охарактеризовано нынешнее состояние Отечества. Это типичный пароль-сигнал, удовлетворяющий обоим главным требованиям: это и расплывчато, и точно, как в лучших образцах БГ (вот кого позвать бы составлять новый русский политический словарь! Впрочем, кажется, уже и пытались). «Мерцающая пассионарность» — — адекватное определение того болотного свечения, которое сейчас бледной полосой стоит над русской равниной, обозначая остатки духовности и постоянную готовность загореться, но быстрогаснущим, гнилушечным пламенем. То есть что-то еще теплится, но мертвенно, типа растоптанного Данко.

Теперь пара слов о том, чего там все-таки нет: нет именно анализа текущей конфигурации, но не в смысле критики кровавого режима, не в смысле обязательного посула замены Путина на Ходорковского и наоборот, а в смысле хоть робкой попытки анализа того общественного устройства, которое в России неизбежно воспроизводится. Оно описано во множестве текстов — от «Истории одного города», этого прообраза «Ста лет одиночества», до «Улитки на склоне», этого прообраза всей деревенской прозы семидесятых. Болото есть болото, и для специфической фауны оно служит оптимальной средой. Оно живописно, в нем прекрасно сохраняются трупы, оно преодолевает и снимает традиционные бинарные оппозиции, поскольку не является ни водой, ни сушей, ни свободой, ни диктатурой; болото засасывает, но не сразу, мерцает, но не ярко, а главное — суша выветривается, река пересыхает, а болоту ничего не делается. Оно может существовать практически вечно, если радикально не изменится ландшафт. Болото несколько меняется в зависимости от четырех времен года — зимой замерзает, летом горит, весной и осенью пузырится и воняет (некоторым даже нравится его романтический гниловатый запах); но все эти изменения происходят на поверхности, а в глубине все то же. Образуется болото там, где есть вода, но нет движения, то есть мобильности. Получается это от разных причин: рельеф таков, деревья не забирают воду из почвы, водоем потерял выход и буйно зарос; это уж дело историков и геополитиков — разбираться, почему так вышло. Обмен веществ (в частности, между верхом и низом) в болоте снижен, зато на горизонтальном уровне весьма интенсивен. Слово «болото» имеет в мировой литературе негативные коннотации, поскольку болота вроде как опасны для жизни, но это ведь они опасны для того, кто там не живет. А болотная черепаха или, допустим, кукушкин лен там прекрасно себя чувствуют. На болоте образуется торф, который пришельцу полезен и даже желанен: его можно забрать на какую-нибудь твердую плодородную почву, и там он послужит удобрением либо топливом. Процесс утечки торфа (он же мозгов) огорчает, конечно, жителей болота, но, с другой стороны, если хотят — пусть едут. Нас и здесь неплохо кормят. Ругать болото среди его жителей считается хорошим тоном, но перед чужаком каждый кулик свое болото хвалит, что и сформулировано с исчерпывающей полнотой главным национальным святым: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство».

Только Россия так способна сочетать свободу и диктатуру, как сочетает болото воду и сушу. Другой национальный святой заметил, что крайнюю степень угнетения можно вывести из крайней свободы, и этим самым не столько предсказал советскую диктатуру на почве революционного раскрепощения (как писалось в перестройку), сколько описал замеченный уже Карамзиным парадокс: неаккуратность исполнения русских законов хоть отчасти компенсирует их чрезмерную, драконовскую суровость, полную бесчеловечность. Так ведь закон для того и делается таким, чтобы можно было его не соблюдать; диктатура для того и учреждается, чтобы в ней нельзя было не пробуравить щели. Русское общественное устройство таково, что любая попытка поступательного развития немедленно приходит в противоречие с государственным устройством (читай: с экосистемой болота) и приводит к социальному взрыву, в результате которого в упрощенном виде устанавливается статус-кво.

Задача дня, таким образом, заключается в том, чтобы: 1. Признать состояние болота нормальным или во всяком случае устойчивым, снять негативный налет с этого слова и начать изучать устройство болота так же, как изучаем мы пустыню, суходол или, допустим, чернозем; 2. Определиться с конечной целью грядущих преобразований: либо мы хотим осушить болото, будучи при этом готовы к тому, что большая часть его флоры, фауны и национального своеобразия будет при этом утрачена, либо нам желательна всего лишь оптимизация жизни в упомянутом болоте, чтобы одна половина его фауны не слишком быстро уничтожала другую, а торф продолжал образовываться прежними темпами. Заметим в скобках: Юргенс, Гонтмахер и соавторы глубоко правы в том, что государственное устройство нынешней России немыслимо без самовозобновляющегося ресурса: сегодня это нефть и газ, завтра еще что-нибудь. Но кто вообще сказал, что этот ресурс конечен? Газа и торфа в болоте образуется достаточно, выражение «болотный газ» сделалось нарицательным, кончится нефть — начнется никель или мало ли что еще, а что до возможностей внешнего завоевания, так ведь абсорбционный потенциал России огромен и довершает ее сходство с упомянутым ландшафтом. Она даже не абсорбирует — она засасывает: живя и работая в России, можно вести себя лишь строго определенным образом, а соблюдать этот образ жизни и кодекс поведения как раз и значит быть русским (именно поэтому так бесперспективны попытки поставить во главу национальной идентификации устаревший этнический принцип). Так что никаких внешних угроз, а равно предпосылок к самопроизвольной мелиорации не наблюдается. Что до перспективы международной мелиорации — так ведь болото самодостаточно. Для болота 13 тыс. лет — молодость (см. справочную литературу). Оно прекрасно проживет в полной международной изоляции, ибо болото куда устойчивей тех же суходолов; в смысле живучести их можно сравнить только с пустынями, в которых вообще почти ничего нет.

Я человек смиренный, а потому мелиорация путем вымаривания фауны — уникальной и по-своему чрезвычайно любопытной — меня не устраивает: я, положим, мог бы существовать и в другой среде, но эта роднее. Поэтому главной задачей сегодняшней русской социологии (или ландшафтологии — увязать эти две дисциплины давно предлагает великий пермяк Алексей Иванов),мне представляется, для начала адекватное и непредвзятое, вне устаревших либерально-консервативных клише, описание того социума, который есть, а затем выработка тех мер, которые позволили бы оптимизировать существование этого социума, — то есть не слишком его сотрясая, убрать особенно вредные факторы. Тогда болото приобретет комфортный и в некотором смысле цивилизованный вид (естественно, имея в виду специфическую болотную цивилизацию) и станет одинаково удобным как для обитающих в нем неизбежных гадов, так и для лосей, зайцев, уток и прочей полезной дичи.

Главная черта русского социума, на мой взгляд,— это хорошо простроенные горизонтальные связи при слабых и искусственных вертикальных. Не зря при резкой, кессоновой вертикальной мобильности русский человек тотчас приходит к убеждению, что ему теперь можно все и Божья борода зажата меж пальцами: Бог быстро его разубеждает. Поэтому опора Юргенса и Гонтмахера на горизонтальные связи — скажем, на движение автомобилистов, которых надо поощрять и задобривать, — кажется мне мудрой. В России традиционно крепки профессиональные и земляческие сообщества, большинство дружб и браков строится по этому принципу, и Сталин был не так глуп, стратифицируя общество, создавая отдельные льготы для шахтеров, отдельные — для писателей и т. п. Неформальные связи в профессиональных группах традиционно крепки, будь то сообщества ролевиков, экологов или благотворителей. Роль государства должна, на мой взгляд, заключаться в том, чтобы не толкать эти сообщества в сторону мафии или секты, к превращению в которые они имеют явную тенденцию. Для этого достаточно посильно привлекать их к решению профильных задач, а не создавать враждебно-недоверчивую среду, в которой они как раз и закукливаются в секты. Привлекать ролевиков в школьному образованию для широкой и повсеместной организации ролевых игр на историческом материале; консультироваться с экологами от архитектуры при составлении плана городских застроек; шире контактировать с благотворительными организациями (разумеется, при строгом их отборе и отсечении пиарящихся) при выработке социальной политики государства или реорганизации здравоохранения… да мало ли! Государство не должно — и не может — руководить этими горизонтальными сообществами, за счет которых Россия только и выживает, но ему желательно опираться на них хотя бы потому, что участие в таком сообществе — основа положительной самоидентификации, «самостояния» русского человека. Русский человек терпеть не может, когда государство его «строит в ряды», но любит, когда государство пользуется результатом его самоорганизации и ценит этот результат.

Вторая и не менее важная черта русского социума сформулирована прекрасным шахматистом и бизнесменом Жоэлем Лотье, которого я часто цитирую: «На трудную задачу зовите китайца, на неосуществимую — русского». Нужно уметь поставить стране — пусть чисто номинально — великую и неосуществимую задачу, и прекрасный русский прозаик Александр Мелихов об этом талдычит не первый год. Не нужно ломать страну о колено — надо наконец научиться жить с тем, что есть. А то, что есть, немыслимо без великой цели, способной мобилизовать лучшие силы в болоте и объяснить ему из прекрасного будущего, почему у него такое зыбкое настоящее. Строить на болоте многолетние великие прожекты нельзя, но представить само болото таким прожектом можно, и в этом не будет преувеличения. Нужно уметь рассмотреть Россию не как дополнение к Западу и Востоку, а как их синтез и альтернативу им обоим. Нужно уметь сформулировать прекрасную непрагматическую задачу вроде полета на Марс и разбудить одиноких гениев, способных добиться подобного результата быстрее, чем на прагматичном Западе или на фанатичном Востоке. Иными словами, нужно найти красивое, ненасильственное и притом привлекательное словесное оформление для великой, пусть недостижимой, в меру конкретной задачи. Это может быть освоение космоса, а может — способ борьбы с даунизмом; может — великая биологическая революция, а может — экологически чистый продукт. Но без такой непрагматической — при этом внеидеологической и лучше бы наукоемкой — задачи русский социум ничего не сделает, попросту не обратит внимания на новую государственную риторику и на президента Медведева как такового, который пока уважать себя заставил только одним — вступился за поселок «Речник».

Третьей же чертой русского социума является недоверие к государственным институтам, и чем дальше будет народ от государства, Англия от Индии тем лучше для обоих. Россия отлично вырабатывает неформальные институты для самоуправления, и только их легализация (вроде, скажем, легализации каст в той же Индии, где англичане пытались объявить их предрассудком) может быть надежным инструментом государственного управления. Вот почему я считал бы столь важным всяческое распространение компромиссных форм суда — главного, недооцениваемого многими инструмента управления страной. Суд должен вызывать абсолютное доверие, а потому повсеместное распространение мировых судов, выборность судей, народная оценка судей могли бы стать базисом для чаемого компромисса между народом и властью. И это — задача первоочередная, а главное — разрешимая.

Если мы действительно верим, что вступили в эпоху мягкой силы, нам надо для начала научиться изучать (на основе фольклора, блогов, социальных сетей), а главное — любить то, что у нас есть. Перефразируя Уоррена, мы должны построить рай из того, что под руками, ибо ничего другого не дано. Болото только выглядит хаосом — на самом деле это гибкая, сложно организованная, изощренная система. И устоять на нем способно только то, что построено с учетом его законов. Подмораживать или разогревать его бессмысленно. Надо решиться либо раз и навсегда от него избавиться, либо осознать его как единственную реальность и сделать уютнее любой воды или суши.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU