Споры о том, что такое настоящая литература вообще и принадлежит ли ей Виктор Олегович Пелевин в частности, — явление старое, привычное, родное. Ответить на вторую часть можно, лишь получив ответ на первую. Но это невозможно в принципе, можно лишь делать допуски.

Итак, допустим, что литература — это когда после прочтения книги ком подкатывает к горлу и слезы выступают на глазах. Когда потом несколько дней или хотя бы несколько часов подряд ты ходишь сам не свой и отвечаешь невпопад.

Так, например, может быть после прочтения "Блуды и МУДО", или "Попрыгуньи", или "Мелкого беса". И так не могло быть даже после прочтения самого популярного пелевинского романа "Generation "П". Мировосприятие нисколько не менялось. Просто становилось весело и хорошо от всех этих приколов типа пепси колокола с кока-колоколом.

Это совсем не плохо, нет. Это остроумно. Это озорно. Это весьма талантливо. Но это все же не литература, а скорее интеллектуальное хулиганство. Явление не столько искусства, сколько социума. Именно с этого ракурса и стоит смотреть на роман.

Толстой из двух стволов

Хулиганство должно эпатировать.

Здесь эпатаж начинается уже с обложки, с названия. Оно не желает укладываться в голове, потому что их два и оно в то же время одно. В выходных данных в качестве названия романа значится буква "Т". Заглавная. "Т" в качестве названия, конечно, эпатирует, но еще больше эпатировала бы "Т" английская. Однако же — о, ужас! — "Т" заглавные английская и русская пишутся одинаково. И для того чтобы читатель понял, что роман на самом деле называется не "тэ", а "ти", его название на обложке, а также на каждой странице пишется с маленькой буквы (t).

В том же духе аннотация: "Т" — новый роман писателя, в эпоху которого служили народу Брежнев, Горбачев, Путин". Читатель, наверное, должен задуматься: а почему в этом списке Медведева нет? И уж, конечно, настроиться на очередное легкое и необременительное чтение про кока-колоколы и кокаиновые ковры в кабинетах элиты.

Нос вам!

Хотя начало более или менее соответствует. Главный герой повествования — Лев Толстой.

Но не простой, а, так сказать, альтернативный. Этакий 30-летний супермен, который потрясающе стреляет сразу из двух стволов, вплетает в бороду ножи (чтобы, мотая головой из стороны в сторону, превратить лицо противника в безглазое кровавое месиво) и вообще парень рубанок.

Он ищет Оптину пустынь (впрочем, сам не понимая, что это такое) и вынужден постоянно биться с врагами, которые стараются не допустить его к той самой пустыни. Собственно, "Т" — это имя Толстого в романе.

Знакомые 10%

Довольно скоро выясняется, что все сложнее. "Т" — роман одновременно и о самом Толстом-Т, и о некоем Ариэле Эдмундовиче Брахмане, пишущем вместе с соавторами роман о Толстом-Т. Можно сказать формально, что Пелевин пустился по набоковским стопам. Однако автор "Дара" и не помышлял о фокусах, которые устраивает нам Пелевин. У него Брахман довольно часто разговаривает с Т, Т вдруг превращается в настоящего, исторически достоверного Толстого, снова становится Т, преодолевает реку Стикс (на коньках, зимой, замерзшую), общается по ходу дела с кавалеристом Василием Чапаевым, с таким же воинственным, как и сам Т, Федором Достоевским, со старцем Федором Кузьмичом (в прошлом — двуглавым императором Петропавлом), с Владимиром Соловьевым, который, как нетрудно догадаться, то философ XIX века, то телеведущий XXI, а сам роман чуть было не становится компьютерной игрой.

Казалось бы, не заскучаешь.

Да не тут-то было. Сюжетные события и фирменные шутки Виктора Олеговича занимают в лучшем случае процентов 10 всего текста. Все остальное — рассуждения, рассуждения, рассуждения. В диалогах, монологах, просто в мыслях главного героя. Рассуждения о вечности, о Боге, о литературе, об искусстве, о добре изле и об иных материях того же градуса. Да, рассуждения местами эпатируют: "Наши грехи… на самом деле вовсе не наши. Их совершают те самые кукловоды, которые сперва наполняют нас страстями. А потом они же обличают нас в совершенном, притворяясь нашей совестью. То, что мы принимаем сначала за свой грех, а потом за свое раскаяние, есть две составные части одного и того же механизма, позволяющего им удерживать над нами абсолютную власть. Сначала нас вынуждают нырять в пучину мерзости, а потом заставляют лить над ошибкой слезы и считать себя негодяями".

Условность печатных листов

Но не покидает чувство: автор не играет, автор всерьез. И от этого становится неловко. Как если бы собрался, например, в субботний вечер в цирк посмотреть на искусство воздушных гимнастов. А гимнасты эти всего-навсего подпрыгивают на батуте, и невысоко. Но при этом произносят приблизительно такие тексты, как закавыченный абзацем выше.

Похоже, что Пелевин наступил на те же грабли, на какие наступал Акунин, создавая свой двухтомный философский трактат "Пелагия и красный петух". Минимум интриги, минимум образов, минимум драйва, минимум, в конце концов, заботы о читателе — чтобы ему, потратившему далеко не лишние сотни рублей, было как минимум интересно; зато очень много скучных околофилософских рассуждений.

На последней странице, там, где выходные данные, опять же эпатаж. Среди тех, кто работал над книгой, значится литературный редактор А. Э. Брахман. В черной рамке — потому что в конце романа Ариэль Эдмундович хочет убить бедного Т, но в последний момент роли меняются, и Т убивает Ариэля Эдмундовича. Смотришь на черную рамку и думаешь: а вдруг все выходные данные — такая же выдумка?

И на самом деле нет ни компьютерного верстальщика Колпакова, ни корректора Сикачевой, ни симферопольского отделения издательства, ни даже казанского, ни тиража 150 100 экземпляров, ни бумаги офсетной, ни условных печатных листов. Но очень быстро прекращаешь думать всю эту белиберду, кладешь книгу на дальнюю полку и идешь на кухню ставить чайник.

Статья опубликована в издании "Газета", №206 от 2 ноября 2009